Не зарекаются, любя…

 

За время своей семейной жизни я уже
совершила множество поступков, которые давала себе слово никогда не совершать.

Я говорила, что не буду менять фамилию,
если выйду замуж, — и вот, смотрите, перед вами Наталья Иванова, в девичестве
Никанорова.

Я давала себе слово никогда не писать
открытки к праздникам родным и знакомым мужа, подписывая их за него и за себя,
но я делаю это уже много лет.

Я говорила себе: если он хочет, чтобы я
утром вставала раньше и готовила завтрак, — пусть встает ночью к ребенку. А
если я встаю к ребенку — пусть он готовит завтрак. И что из этого вышло?

Я с самого начала твердо решила, что не
буду ни при каких обстоятельствах заниматься любовью, когда мне этого не
хочется. Я никогда не собиралась брать на себя всю заботу о грязном белье в
доме… ну и т.д.

Наверное, это естественно — и даже хорошо,
— что с годами становишься сговорчивее, великодушнее (ты меня слышишь,
дорогой?), чем был в молодости. Молодые и холостые, мы все эгоисты.

Постепенно граница между тем, что я
согласна и не согласна делать, продвинулась довольно далеко от первоначально
намеченной линии. Но эта граница все же существует. Я еще удерживаю кое-какие
рубежи и намерена удерживать их и впредь.

Я никогда не надену туфли на неудобных
высоких  каблуках, отправляясь с мужем в
гости и вообще «на люди». Хотя ему этого очень хочется. Он считает, что мои
ноги будут выглядеть особенно эффектно. И ради этого эффекта я должна терпеть
неудобства, чтобы он мог перед кем-то мною гордиться?!

Сразу после свадьбы, во время которой я
все же надела туфли на шпильке и даже целый вечер в них танцевала, я ему
предложила: давай найдем туфли с каблуком твоего размера, купим и попробуй
походи в них хотя бы день.

Он от эксперимента отказался. Сказал, что
мужская нога к этому делу не приспособлена. Как будто женская приспособлена.
Это же совершенно противоестественное изобретение. Все равно как японкам ноги в
колодки забивали. Но мужчинам нравится — вот женщины и мучаются.

Мужчины себе, между прочим, выбрали очень
удобную одежду. Нельзя сказать, чтобы они ради нас как-то себя истязали или
ущемляли. Разве что бороду бреют — и то я не уверена, что это для нас.

Когда однажды муж подарил мне на день
рождения комплект дорогого соблазнительного белья, я поняла, что есть что-то,
чего я никогда не сделаю для него.

Например, не надену такого…

Это было не то белье, которое надевают под
одежду, — это было именно то, в чем принимают мужчину. В чем снимаются для
мужских журнальчиков и ночных телепрограмм для импотентов.

Такие подарки дарят женщине не для того,
чтобы доставить ей удовольствие, а для того, чтобы ублажить себя. Ни одна
нормальная женщина, имеющая мужа, детей, кучу забот и обязанностей, не будет
одеваться, как девушка из кордебалета. У нее другая жизнь и другое
самоощущение.

Если бы я чувствовала в себе призвание
вертеть задом в кружавчиках — я бы делала это не после, а вместо работы.

Если бы даже муж один содержал семью, а я
занималась домом и детьми, то и тогда я едва ли могла бы себя ощущать его
игрушкой и утехой. Но я еще и работаю. Где же тут справедливость? Может быть,
это мне бы следовало купить ему плавки из гипюра — пусть стелит постель и
принимает соблазнительные позы, пока я чищу раковину и мою пол в кухне. Он ведь
раньше ложится.

На самом деле, если напрячь воображение, я
могла бы, пожалуй, представить себе такую ситуацию, в которой я готова
облачиться в красное кружевное неглиже.

Если он приготовит роскошный ужин или хотя
бы купит по дороге замороженные котлеты по-киевски, поджарит их и сделает
салат.

Если вместо телепрограммы он просмотрит
тетрадки у детей, пока я мокну в пенной ванне. Проследит, чтобы они вычистили
зубы и не дрались, укладываясь спать. Вымоет посуду, пока я покрываю алым лаком
ногти на ногах — в тон к моему пеньюару. Выдраит раковину и пол в кухне и
вынесет ведро, чтоб не завелись тараканы (пока я полистаю легкомысленный
журнальчик, потягивая вермут со льдом).

Если такое вдруг случится, то, пока фигура
позволяет, я, так и быть, натяну трусы с оборкой, узкий красный пояс и черные
чулки с серебряной каймой. Неизвестно только, сможет ли он оценить это должным
образом после всей проделанной работы.

Я никогда не буду молчать и сдерживать
гнев только потому, что это проще, чем сражаться. Или, лучше сказать, я никогда
больше не буду молчать. Потому что в первые годы нашего брака я боялась
ввязываться в споры и ссоры и просто проглатывала обиды, возражения и все, что
просилось на язык. Это казалось мне проще и вообще как-то лучше, достойнее.

Это и было проще, пока в один прекрасный
день я не уперлась в стену лбом и не 
почувствовала, что не могу больше ни единой минуты оставаться замужем за
этим человеком.

Понадобились месяцы, чтобы весь
накопившийся гнев, все несказанные слова вытекли наружу, как гной из
прорвавшегося нарыва, — и мне стало легче.

Понадобились годы, чтобы преодолеть
непонимание, в котором я же сама была виновата.

Я по-прежнему не люблю выяснять отношения.
Но теперь я знаю, что бывает, если запустить это дело. Это как визит к
дантисту: не хочется, но надо. А то хуже будет.

Я никогда не буду беспокоиться о том, есть
ли у него чистые рубашки. Это классическая обязанность хорошей жены и в
некотором роде символ семейного счастья — накрахмаленные и идеально отутюженные
рубашки.

И тем не менее. Пусть наша семья не будет
соответствовать каким-то ветхим эталонам, но о своих рубашках он будет
беспокоиться сам.

Он с этим прекрасно справлялся, когда был
холостяком. То есть, он знал, в какое окошечко прачечной их сдавать и когда
забирать. Еще до свадьбы, помню, меня восхитили эти аккуратно сложенные стопкой
в его шкафу рубашки с картонной вставочкой под воротником.

Но как-то раз или два в первый год
совместной жизни, то ли самоутверждаясь в роли жены и хозяйки, то ли в припадке
нежности, я сама постирала и отутюжила его рубашки и быстро обнаружила, что это
становится еще одной моей домашней обязанностью. Муж сразу смекнул, что нет
смысла платить деньги за то, с чем прекрасно может справиться жена.

Это был уже не первый случай, когда я,
создав прецедент, сама увеличивала число своих обязанностей. Так уже получилось
с субботней уборкой, с оплатой коммунальных услуг, с закупкой овощей…

Но тут я решила остановиться, пока не
поздно. Я просто предоставила этим рубашкам скапливаться в корзине для белья,
пока муж наконец не собрал их и не отнес в стирку. И не принял вновь на себя
заботу об этом предмете.

Мне приходится быть бдительной и постоянно
сдерживать свои порывы: нет ничего опаснее, чем сделать разок-другой одолжение
(дома действуют те же законы, что и на службе: везешь — вези).

Я никогда не буду врать о нем детям. Я
знаю семью из числа наших знакомых, где жена постоянно делает это: «Папа
жалеет, что не смог прийти в детский сад на ваш праздник (в бассейн на
соревнования, на показательный концерт в музыкальную школу…)»; «Папа очень
скучает без вас в командировке, но не может оттуда позвонить»; «Папа сам выбрал
для вас подарки»…

Папа, поглощенный собой и своей карьерой,
может себе позволить не только не участвовать в воспитании детей, но и вообще о
них не думать, не помнить важных дат и событий в их жизни, не знать их друзей и
увлечений. Мама все сделает за него.

Возможно, такая ложь и имеет смысл, если
говорить о благе детей. Образ занятого, но нежного и любящего родителя живет в
их сердце. Зачастую этот романтический образ освещает и согревает все их
детство — прекрасный, лишенный недостатков и слабостей, как всякий выдуманный
романтический образ.

Но если говорить о благе самого
родителя…

Как любящая жена, я просто не могу
позволить мужу не участвовать в жизни семьи. Можно пропустить из-за службы
спортивный праздник или родительское собрание. Но пропустить саму жизнь!..
Сотни больших и малых событий, из которых складывается семейное счастье! Все
детские поражения и победы, все вехи их взросления, все то, что так медленно
течет и так быстро утекает!..

Я не могу ему позволить пропустить все
это. Не потому, что он будет потом жалеть и укорять меня. А потому, что он
может даже не узнать, чего он в жизни лишился. Как тот полумифический папа, о
котором я уже говорила. Нет, я не допущу такого несчастья. Никогда, никогда,
никогда!